Неточные совпадения
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал, что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два
солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так что на другой день, когда сняли печати,
увидели, что все были ассигнации настоящие.
Обыкновенно Вернер исподтишка насмехался над своими больными; но я раз
видел, как он плакал над умирающим
солдатом…
Случилось так, что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери,
увидев, наконец,
солдата, который хотел их взять и куда-то вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать. С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять их. Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.
Я. Но как то случилося, что тебя отдают из деревни в рекруты? Из деревень берут в
солдаты обыкновенно одних крестьян и русских, а ты, я
вижу, не мужик и не русский.
— Я тоже
видел это, около Томска. Это, Самгин, — замечательно! Как ураган: с громом, с дымом, с воем влетел на станцию поезд, и все вагоны сразу стошнило
солдатами.
Солдаты — в судорогах, как отравленные, и — сразу: зарычала, застонала матерщина, задребезжали стекла, все затрещало, заскрипело, — совершенно как в неприятельскую страну ворвались!
Самгин
видел десятки рук, поднятых вверх, дергавших лошадей за повода,
солдат за руки, за шинели, одного тащили за ноги с обоих боков лошади, это удерживало его в седле, он кричал, страшно вытаращив глаза, свернув голову направо; еще один, наклонясь вперед, вцепился в гриву своей лошади, и ее вели куда-то, а четверых
солдат уже не было видно.
Самгина тоже выбросило на улицу, точно он был веревкой привязан к дворнику. Он
видел, как Николай, размахнувшись ломом, бросил его под ноги ближайшего
солдата, очутился рядом с ним и, схватив ружье, заорал...
Было что-то нелепое в гранитной массе Исакиевского собора, в прикрепленных к нему серых палочках и дощечках лесов, на которых Клим никогда не
видел ни одного рабочего. По улицам машинным шагом ходили необыкновенно крупные
солдаты; один из них, шагая впереди, пронзительно свистел на маленькой дудочке, другой жестоко бил в барабан. В насмешливом, злокозненном свисте этой дудочки, в разноголосых гудках фабрик, рано по утрам разрывавших сон, Клим слышал нечто, изгонявшее его из города.
— Это — неизвестно мне. Как
видите — по ту сторону насыпи сухо, песчаная почва, был хвойный лес, а за остатками леса — лазареты «Красного Креста» и всякое его хозяйство. На реке можно было
видеть куски розоватой марли, тампоны и вообще некоторые интимности хирургов, но
солдаты опротестовали столь оригинальное засорение реки, воду которой они пьют.
—
Солдату из охраны руку прострелили, только и всего, — сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское лицо как будто таяло на огне свечи. — Я одного
видел, — поезд остановился, я спрыгнул на путь, а он идет, в шляпе. Что такое? А он кричит: «Гаси фонарь, застрелю», и — бац в фонарь! Ну, тут я упал…
— Это — невероятно! — выкрикивала и шептала она. — Такое бешенство, такой стихийный страх не доехать до своих деревень! Я сама
видела все это. Как будто забыли дорогу на родину или не помнят — где родина? Милый Клим, я
видела, как рыжий
солдат топтал каблуками детскую куклу, знаешь — такую тряпичную, дешевую. Топтал и бил прикладом винтовки, а из куклы сыпалось… это, как это?
Затем Самгин
видел, как отступавшая толпа точно уперлась во что-то и вдруг, единодушно взревев, двинулась вперед, шагая через трупы, подбирая раненых; дружно треснул залп и еще один, выскочили
солдаты, стреляя, размахивая прикладами, тыкая штыками, — густейшим потоком люди, пронзительно воя, побежали вдоль железной решетки сквера, перепрыгивая через решетку, несколько
солдат стали стрелять вдоль Невского.
Самгин снимал и вновь надевал очки, наблюдая этот странный бой, очень похожий на игру расшалившихся детей,
видел, как бешено мечутся испуганные лошади, как всадники хлещут их нагайками, а с панели небольшая группа
солдат грозит ружьями в небо и целится на крышу.
Он
видел, что какие-то разношерстные люди строят баррикады, которые, очевидно, никому не мешают, потому что никто не пытается разрушать их,
видел, что обыватель освоился с баррикадами, уже привык ловко обходить их; он знал, что рабочие Москвы вооружаются, слышал, что были случаи столкновений рабочих и
солдат, но он не верил в это и
солдат на улице не встречал, так же как не встречал полицейских.
Видит студентов на коленях пред его дворцом, недавно этих студентов сдавали в
солдаты; он знает, что из среды студенчества рекрутируется большинство революционеров.
С некоторого времени он мог, не выходя из своей квартиры,
видеть, как делают
солдат, — обучение происходило почти под окнами у него, и, открыв окно, он слышал...
Он чувствовал, что пустота дней как бы просасывается в него, физически раздувает, делает мысли неуклюжими. С утра, после чая, он запирался в кабинете, пытаясь уложить в простые слова все пережитое им за эти два месяца. И с досадой убеждался, что слова не показывают ему того, что он хотел бы
видеть, не показывают, почему старообразный
солдат, честно исполняя свой долг, так же антипатичен, как дворник Николай, а вот товарищ Яков, Калитин не возбуждают антипатии?
— Занавеси взяли для госпиталя. А конечно, следует.
Солдатам водки не дают, а офицера, извольте
видеть… Ведь не одним шампанским питаются, употребляют напитки и покрепче…
Самгин
видел, как он подскочил к
солдату у ворот, что-то закричал ему,
солдат схватил его за ногу, дернул, — Лаврушка упал на него, но
солдат тотчас очутился сверху; Лаврушка отчаянно взвизгнул...
— Не очень показывайтесь. А которого ведут — это Ермаков, он тут — посторонний житель, пасека у него, и рыболов. Он,
видите, сектарь, малмонит, секта такая, чтобы в
солдатах не служить.
— Что же тут странного? — равнодушно пробормотал Иноков и сморщил губы в кривую улыбку. — Каменщики, которых не побило, отнеслись к несчастью довольно спокойно, — начал он рассказывать. — Я подбежал,
вижу — человеку ноги защемило между двумя тесинами, лежит в обмороке. Кричу какому-то дяде: «Помоги вытащить», а он мне: «Не тронь, мертвых трогать не дозволяется». Так и не помог, отошел. Да и все они…
Солдаты — работают, а они смотрят…
— Не надо о покойниках, — попросил Лютов. И, глядя в окно, сказал: — Я вчера во сне Одиссея
видел, каким он изображен на виньетке к первому изданию «Илиады» Гнедича; распахал Одиссей песок и засевает его солью. У меня, Самгин, отец —
солдат, под Севастополем воевал, во французов влюблен, «Илиаду» читает, похваливает: вот как в старину благородно воевали! Да…
Самгин ушел, но после этого он,
видя, как обучают
солдат, останавливался на несколько минут, смотрел, прислушивался к замечаниям прохожих и таких же наблюдателей, как сам он, — замечания звучали насмешливо, сердито, уныло, угрюмо.
Самгин
видел, что рабочие медленно двигаются на
солдат, слышал, как все более возбужденно покрикивают сотни голосов, а над ними тяжелый, трубный голос кочегара...
— Да, вот… оболваниваю. Однако — в месяц человека
солдатом не сделаешь. Сами
видите.
— Батюшки, беда! — отвечала Василиса Егоровна. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он
видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все
солдаты взяты в полон. Того и гляди злодеи будут сюда.
Как он глумился,
увидев на часах шотландских
солдат, одетых в яркий, блестящий костюм, то есть в юбку из клетчатой шотландской материи, но без панталон и потому с голыми коленками!
И я
видел, как он своей сильной рукой в замшевой перчатке бил по лицу испуганного малорослого, слабосильного
солдата за то, что он недостаточно сильно опустил свою палку на красную спину татарина.
Но братцы не милосердовали, и, когда шествие совсем поравнялось со мною, я
видел, как стоявший против меня
солдат решительно выступил шаг вперед и, со свистом взмахнув палкой, сильно шлепнул ею по спине татарина.
Один раз пошел я с ребятами на большую дорогу лошадей стеречь и
вижу — идет
солдат с сумочкой за плечами.
С нами была тогда Наталья Константиновна, знаете, бой-девка, она
увидела, что в углу
солдаты что-то едят, взяла вас — и прямо к ним, показывает: маленькому, мол, манже; [ешь (от фр. manger).] они сначала посмотрели на нее так сурово, да и говорят: «Алле, алле», [Ступай (от фр. aller).] а она их ругать, — экие, мол, окаянные, такие, сякие,
солдаты ничего не поняли, а таки вспрынули со смеха и дали ей для вас хлеба моченого с водой и ей дали краюшку.
За домом, знаете, большой сад, мы туда, думаем, там останемся сохранны; сели, пригорюнившись, на скамеечках, вдруг откуда ни возьмись ватага
солдат, препьяных, один бросился с Павла Ивановича дорожный тулупчик скидывать; старик не дает,
солдат выхватил тесак да по лицу его и хвать, так у них до кончины шрам и остался; другие принялись за нас, один
солдат вырвал вас у кормилицы, развернул пеленки, нет ли-де каких ассигнаций или брильянтов,
видит, что ничего нет, так нарочно, озорник, изодрал пеленки, да и бросил.
Опять
увижу я министерских чиновников, квартальных и всяких других надзирателей, городовых с двумя блестящими пуговицами на спине, которыми они смотрят назад… и прежде всего
увижу опять небольшого сморщившегося
солдата в тяжелом кивере, на котором написано таинственное «4», обмерзлую казацкую лошадь.
В старом режиме стража тюрьмы состояла из довольно добродушных русских
солдат, которые
видели в заключенных не «врагов народа», а врагов правительства, начальник тюрьмы управлял патриархально, если не был особенным зверем, что, конечно, случалось.
— Хитрят всё, богу на смех! Ну, а дедушка хитрости эти
видит да нарочно дразнит Яшу с Мишей: «Куплю, говорит, Ивану рекрутскую квитанцию, чтобы его в
солдаты не забрали: мне он самому нужен!» А они сердятся, им этого не хочется, и денег жаль, — квитанция-то дорогая!
Когда я
увидел его впервые, мне вдруг вспомнилось, как однажды, давно, еще во время жизни на Новой улице, за воротами гулко и тревожно били барабаны, по улице, от острога на площадь, ехала, окруженная
солдатами и народом, черная высокая телега, и на ней — на скамье — сидел небольшой человек в суконной круглой шапке, в цепях; на грудь ему повешена черная доска с крупной надписью белыми словами, — человек свесил голову, словно читая надпись, и качался весь, позванивая цепями.
Я спросил
солдата, где он
видел гольда.
Старовер с пренебрежением плюнул и стал укладываться на ночь. Я распрощался с ним и пошел к своему биваку. У огня с
солдатами сидел Дерсу. Взглянув на него, я сразу
увидел, что он куда-то собирается.
Жилин
видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад к
солдатам — думал уйти.
Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая, а под теми еще добрее, да и наперерез скачут. Стал он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на них летит.
Видит — близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.
Вгляделся —
видит: ружья блестят, казаки,
солдаты.
Там, стоя на палубе «Байкала», я
видел, как буксирный пароход, тащивший большую баржу с двумя сотнями
солдат, утерял свой буксирный канат; баржу понесло течением по рейду, и она пошла прямо на якорную цепь парусного судна, стоявшего недалеко от нас.
Однажды, выйдя на рассвете прогуляться на бак, я
увидел, как
солдаты, женщины, дети, два китайца и арестанты в кандалах крепко спали, прижавшись друг к другу; их покрывала роса, и было прохладно.
Сахалинский
солдат кроток, молчалив, послушен и трезв; пьяных
солдат, которые шумели бы на улице, я
видел только в Корсаковском посту.
Надо
видеть, как тесно жмутся усадьбы одна к другой и как живописно лепятся они по склонам и на дне оврага, образующего падь, чтобы понять, что тот, кто выбирал место для поста, вовсе не имел в виду, что тут, кроме
солдат, будут еще жить сельские хозяева.
— Наутро я вышел по городу побродить, — продолжал князь, лишь только приостановился Рогожин, хотя смех всё еще судорожно и припадочно вздрагивал на его губах, —
вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный
солдат, в совершенно растерзанном виде.
А приставленный от полиции
солдат живет в Луповицах безвыходно, но от него никакого беспокойства не
видим.
— Беспокоить! беспокоить! ах, нежности какие! А ежели
солдат усадьбу сожжет — кто тогда отвечать будет? Сказать старосте, чтоб непременно его изловить! чтоб к вечеру же был представлен! Взять Дашутку и все поле осмотреть, где она его
видела.
— Насквозь я ее, мерзавку,
вижу! да и тебя, тихоня! Берегись! Не посмотрю, что ты из лет вышел, так-то не в зачет в
солдаты отдам, что любо!
— Вот так денек выбрался! Давеча беглый
солдат, теперь мертвое тело… Кто
видел? где? когда?
Видя, что Морковкин бобыль, и слыша, что мужики норовят его в
солдаты отдать, управляющий велел ему в контору явиться.